Аристарх и Мардарий 5

56 57 С любовью Надцатого мартобря Ты обещал приехать. Обещал возвращаться снова и снова. Диван мерзнет без твоих прикосновений. Все в комнате тоскует: одичалые переплеты книг, призрачные занавески. Но больше всего твоего взгляда не хватает оконному виду. Там каштаны — могучие, словно стражники у дверей Тамерлана. Калитка скрипит медным голосом. Голосом из старого храма, где читают молитвы на языке, которого уже нет. Я помню о тебе. Не целиком — фрагменты. Как снится не лицо, а запах. Все — красно-желтое, и тяжело дышать. Плотный раскаленный воздух. Шафран. Орех. Смоль в твоих волосах, которая собирает весь танец красок в одну точку. Фиксирует мгновение. Помню, ты лежал в комнате. Наевшись, спал, задрав нос. Подобно горному пику, он сливался с персидской миниатюрой на стене. Мягкий свет из единственного окна сглаживал черты, стирал морщинку меж бровей — свидетельство частых сомнений. Ты казался совсем юным. Тогда ты и был юн. Цвет лица напоминал о снеге с вершин небесного хребта, где ты провел первые годы жизни. Широкие скулы. Густые брови. Черты, позабыв среднеазиатские корни, оказалось в плену зимних полей. Да, был другой. Он играл Рахманинова в зале. Играл плохо, механично, подчиняя музыку своим желаниям. Отблеск великого, риск чувственного, но после один мрак. Не знаю, кому он играл. Ни мне, ни себе, ни Богу. Он — как я: пил кофе, много курил. Говорил о музыке, как о картографии: что мелодии Моцарта подобны итальянским грезам, а Бетховен черпал вдохновение в ритмах немецких кабачков и маскарадов. Ему нравилась безвкусная работа Серова в местном музее и моя сдержанность. Он плакал, когда говорил о Врубеле, искал на развалах альбом Каспара Фридриха и, вероятно, был человеком сложным. Он никогда не видел Италии, Германии и твоей комнаты. Мне хотелось тебе служить. По вечерам, устроившись на полу, любила опускать голову на твои колени. Ты распаривал уставшие ноги в тазу с розовой водой. Я перебирала пальцами влажные лепестки, подливала кипяток из кувшина, омывала голени. Все тело стремилось отвоевать хотя бы долю нежности. Напрасно. Решила отнимать ее у других вещей, любимых тобой. К концу я скорее выдумывала эту любовь, а не искала. Чем больше ты учил меня жить, тем больше я ощущала в себе силу умирать. Тычась лбом в твои плечи среди заполненной дымом комнаты, я воображала себя ланью. Зачем, глупая, идешь сама к охотнику? Мужчина обзавелся острым металлом и возомнил себя всемогущим. Но, изувечив существо, он отнял частицу у всего, а значит, и у себя самого. Ты терялся в Тифлисе, Лодзи, Москве. А до этого, кажется, давным-давно ты утратил себя в себе. Путешественник без компаса, купец без каравана. Растворившийся в узорах ковра, затерявшийся в стеклянном улье цели. Ты — тот, кто знал меня до имени, до телесности, до рифмы. Каждый твой след — желание быть услышанным. Каждый силуэт на горизонте — искра надежды. Я зову тебя не голосом, а самим фактом зова. Потому что слово — это тоже возвращение, если произнесено в пустоте. Возвращайся. Потому что я — здесь. Потому что слово сказано. Потому что любовь — это единственное, что удерживает хоть что-то на этом свете от распада. Твоя, неважно даже кто Откуда-то между Самаркандом и Петербургом